|
СЭЙИТИ МОРИМУРА - Смерть вдогонку
1
На юге весна наступает рано. Уже в середине марта — самое позднее в двадцатых числах — расцветает сакура, потом равнины и холмы одеваются яркими цветами рапса и астрагала. А чуть позже на смену цветам приходит зелень свежих листьев и травы. Воздух полон ароматов, в траве и цветах снуют насекомые и всякие мелкие твари, перетерпевшие долгую зиму. Кажется, будто ветер над равнинами — и тот сверкает, как новенький.
На заброшенном  рисовом поле, заросшем лиловыми цветами астрагала, уселись вкруг человек семь-восемь юношей и девушек. Они сидели так уже примерно час и хором пели разные песни, какие знали, одну за другой.
Когда песня кончалась, кто-нибудь запевал новую, и все дружно подхватывали. Веселое было зрелище, но редкое. Потому что вообще-то таким вот бесхитростным радостям молодых людей давно уже был положен конец.
Если юноши и девушки собираются вместе и поют, то они тем самым осуществляют антигосударственную акцию — вот как считалось в те времена.
Наконец они устали петь и замолчали. Воцарилась тишина. Стало слышно, как жужжат насекомые в цветах и как веет легкий, едва заметный ветерок.
В небе ни облачка. Стоял спокойный, ясный день, горизонт затянула мягкая голубоватая дымка. В этом неожиданном безмолвии каждый, хотя бы на короткий миг, позволил себе расслабиться.
— Тихо как,— сказал кто-то, словно тишина давила на него и он не выдержал давления. Сказать можно было и что-нибудь другое, все равно что. Просто боязно было вот так, расслабившись, утратить чувство реальности.
— Как будто и войны нет,— отозвалась одна из девушек.
— А ее и нет, по крайней мере сейчас,— сказал другой юноша.
— Вы посмотрите, как было бы красиво, если бы не война,— задумчиво промолвил кто-то, глядя вдаль. Равнина лежала перед ними золотистым ковром, усеянная цветами рапса. У подножия холмов там и сям розовела
поздняя сакура. Вдоль тропинок в полях, в садах возле храмов цвели форзиция, магнолия, абрикосы.
Куда ни глянь, всюду прекрасное, безмятежное весеннее цветение, от которого сжимается сердце. Но чем безмятежнее, тем безжалостнее для них эти красоты. Может быть, завтра они их уже не увидят.
— Война или не война, а японская земля всегда прекрасна,— сказал кто-то еще, словно желая возразить. Внезапно раздался резкий хлопок.
— Что такое? — послышались встревоженные голоса.
— Пчела. Прилетела на цветы, да вот вместо цветка решила меня ужалить, а мне это не понравилось.— На раскрытой ладони парня лежало раздавленное насекомое.
— Сбита одна машина! — заключил невеселый голос, который, впрочем, тут же смолк. Очень уж судьба пчелы напоминала их собственное будущее.
— Споем-ка,— предложил кто-то и затянул патриотическую песню о «сакуре, воинов ровеснице», чтобы развеять печальные мысли. Все тут же подхватили, но в пении этом слышалось отчаяние, от которого ничем не спастись.
Происходило все это в конце апреля 1945 года на одной из баз морской авиации в южной части Кюсю. Молодые люди были смертниками-камикадзе, призванными по указу о мобилизации учащихся, а девушки — студенками из трудового отряда, которым полагалось заботиться о быте летчиков, пока те не отправятся в свой последний полет.
На Окинаве уже высадились американские войска, и самолеты вылетали с этой базы таранить суда противника почти ежедневно.
Вооружения на самолетах не было. Отслужившие свой срок драндулеты тридцатых годов поднимались в воздух, неся на борту только 250-килограммовую бомбу и горючее в один конец.
Шансы долететь до цели и протаранить американский военный корабль были примерно как в лотерее. Большинство становилось добычей бдительных американских истребителей или падало в море из-за плохой
погоды. Те немногие счастливчики, которым неблагоприятные погодные условия не позволяли довести машину до намеченного пункта, получали возможность совершить вынужденную посадку либо вернуться и тем продлить свою жизнь на день-другой.
Первого декабря 1943 года студент одного из токийских университетов Томио Одзаки был признан годным и зачислен во флот. Он попросился во флот, а не в армию, потому что армия была ему не по душе: он был наслышан о диком самоуправстве отрядов внутреннего
порядка.
То, что ему, студенту, пришлось пойти на фронт,
особого протеста у него не вызвало.
К этому времени уже пали Макин и Тарева, обстановка на фронтах сложилась крайне напряженная. Наступил час небывалых испытаний, весь народ грудью встал на защиту отечества — как же он может оставаться в стороне. Сказывалось действие массового гипноза, которым обрабатывали нацию главари военщины: умрем, но отомстим за родину, принесем свою жизнь в жертву родной стране.
| 
